МОЙ ДРУГ МИША ДМИТРИЕВ

Человек, влюбленный в свое дело, всегда симпатичен. Миша симпатичен вдвойне. Во-первых, он фанатичный фотограф-любитель, мечтающий об уникальных кадрах - вроде каменной глыбы, падающей на наши головы. Во-вторых, Миша - весьма приятный юноша с высокого качества глазами, лирической улыбкой и добрым умом. Даже в солдатской форме он кажется каким-то домашним и мягким, хотя Миша хороший солдат. Он может с закрытыми глазами разобрать, вычистить и собрать автомат, без устали ездить на лошади и съесть два обеда (а солдаты знают, что, кто силен за столом, тот вообще силен).
Миша оказался необыкновенно интересным спутником. На мир он смотрел глазами фотографа и будущего кинооператора, а эти глаза видят то, что упускают другие. Миша видел ракурс - слово, которое всегда ставило меня в тупик. Когда я восторгался его снимками, многие из которых достойны стать открытками, Миша недовольно морщился.
- Фотография, как и кино, только тогда становится искусством, - важно говорил он, - когда в нее вкладываешь философию. А я ее еще не окончательно выработал.
Памир Миша объездил вдоль и поперек и всю дорогу начинял меня всякими полезными сведениями.
- Недавно на этом месте обломком скалы вдребезги разнесло радиатор одной машины, - сообщал он. - Вот здесь, смотрите!
Я осторожно задирал голову, а Миша продолжал:
- А на том повороте в прошлом году в Пяндж слетела машина. Во-он задний мост валяется, видите?
Но я смотрел не столько на задний мост, покоившийся далеко внизу, сколько на стрелку спидометра, которая дрожала от страха рядом с отметкой «60».
- Стоп! - кричал Миша. - Кадр!
Мы выходили из машины и смотрели, как Миша выбирает ракурс. Он залезал на гору, спускался вниз, становился на колени, кувыркался, извивался и наконец щелкал затвором. А на скале чуть заметно темнела надпись: «Шт. капитан Топорин прошел 8.1911 г.».
И машина мчалась до следующего «стоп!», потому что Мише нужно было заснять водопад, низвергавшийся с полукилометровой высоты, очаровательную девочку-таджичку и аиста на островке посреди реки.
Миша - солдат, а служба памирских пограничников сурова: горы и снега, обвалы и дожди. Но у Миши всегда с собой фотоаппарат и мысли об искусстве, которыми он делится с каждым, кто умеет слушать и спорить. Я осторожно поинтересовался, как относится к Мишиным увлечениям начальство.
- Дмитриев? - Виктор Никифорович сразу заулыбался. - Скажу по совести: если солдат умеет только рассуждать о философии искусства - этого нам мало. Солдату кроме хорошей головы нужны и другие качества. У Миши они есть. Но мы сознаем, что в его ранце лежит не жезл маршала, а диплом кинооператора, и не мешаем развиваться этой страсти. Скоро мы купим ему киноаппарат - пусть снимает фильмы из жизни пограничников. Покажете их в Москве?
Мои полномочия, как вы понимаете, позволили мне ограничиться лишь дипломатическими заверениями.
- Кстати, - продолжал Виктор Никифорович, - вам повезло, что вы едете вместе с Мишей. У него есть великолепный опыт вытаскивания машин из обвала. Дмитриев до сих пор сокрушается, что не заснял эту сцену.
Я спросил у Миши об этой истории. Он долго морщился, отнекивался, отмахивался и ворча рассказал об истории своей поездки в Мургаб.
- Наверное, наша машина чем-то не приглянулась памирскому демону, заведующему обвалами, - излагал он. - Сначала этот тип швырнул в нас десяток тонн снега, но не попал. Мы на руках перетащили «газик» через обвал и поехали дальше. Тогда вниз полетело тонн двадцать - мимо! И так далее. Убегали от обвалов, как от бомбежки. Эх, камеры с собой не было! Какие кадры! Какие кадры! - И Миша застонал: какие кадры были безвозвратно утеряны для мирового кинематографа!
Мы разговаривали о Памире, о книгах, о кино и вообще о жизни. Мыслил Миша парадоксально.
- Сюжет придумал лентяй, чтобы легче было жить, - заявлял он.
Или:
- Ум и эрудиция - это как человек и одежда.
С ним всегда хотелось спорить - верный признак интересного собеседника.
Миша хочет стать кинооператором. Он будет им. Михаил Дмитриев - вы запомнили это имя?